Сочувствую погибшим, раненым и их родным. Переживаю и за Марата, и за губернатора Чиркунова — жестокий удар по красивой и амбициозной идее культурной столицы. Надеюсь, что не смертельный.

Но главное, что мне приходит в голову — это то, что во всех трёх последних крупных катастрофах люди погибли главным образом из-за инженерных просчётов.

На СШГЭС — из-за нештатного режима эксплуатации турбины, приведшего к износу шпилек, и неадекватной работы АСУ. На Невском Экспрессе — из-за кресел, не отвечающих требованиям безопасности для скоростных поездов. В пермском клубе — из-за непродуманной в плане пожарной безопасности организации пространства.

То, что это не последние техногенные катастрофы и аварии, и в ближайшее время следует ожидать новых — увы, похоже, неизбежность. Можно спрогнозировать навскидку, зная уязвимые точки нашей инфраструктуры. Не обязательно пожары — например, крупные мусорные свалки в пригородах устроены сегодня так, что до сих пор удивительно, почему не было ни одной эпидемии. Сети водопровода и канализации в крупных городах — аналогично; когда был блекаут, мы прошли по грани санитарной катастрофы: если бы отказало электроснабжение метантенков на московских очистных, десятимиллионный город остался бы без канализации. Многие мосты, тоннели, высотные новостройки, при строительстве которых использовались нестандартные марки бетона (практически везде в последнее время) — потенциальные братские могилы. И т.д., и т.п.

Время зовёт инженера. Наступает контрреволюция инженеров — против «революции менеджеров». Понимайте как хотите.

Это наброски брошюры, начатой ещё в 2007 году и всё ещё находящейся в работе. Я хочу написать в ней о первом постсоветском поколении, его политической и исторической судьбе.

Прочь от «охранительства»

В июне 2007 г. в издательстве «Европа» вышла книга Виталия Иванова «Охранитель», в презентации которой мне довелось участвовать. Примерно в то же время, в рамках большой дискуссии о персонализме в российской политике, оппозиционный политолог Л.Шевцова опубликовала статью, где зачислила меня, в компании с моими коллегами по ОП РФ А.Миграняном и С.Марковым, в т.н. «охранители».

Я хочу порвать с этим словом. Объяснить, почему я ни в коем случае не «охранитель».

Дело в том, что охранять – не значит сберечь. Охранять – значит просто работать охранником. Отсекать мелких воришек и осторожно отдавать табельное серьёзным грабителям в масках и с волыной, пытаясь тайком нажать секретную кнопку.

Охранник – не тот, кто будет умирать за охраняемое. Он нужен для статуса. Проверять пропуска и подчёркивать значение и величие патрона/конторы. Нужен ли охранник? Нужен: недаром даже в СССР существовал пост №1 у Мавзолея. Но также ясно и то, что, во-первых, его основная цель была не в том, чтобы пресекать попытки стырить тело вождя. А во-вторых, и символическое тело страны эти люди тоже не сберегли.

Сегодня нечего охранять. Политическая система современной России – это система подпорок и временных конструкций разной степени прочности, призванных удержать пошатнувшееся здание тысячелетнего российской государственности от тотального обрушения на наши с вами головы. Делать своей политической миссией работу по охране этих штуковин – затея заведомо безнадёжная: если не сгниют – значит или сожжёт, или растащит кто-нибудь.

Я не очень высоко ценю всю эту конструкцию. Но рачительный хозяин даже в случае, если дом подгнил и покосился, без колебаний зарядит солью из двустволки в филейные части любому из тех, кому придёт в голову под шумок растащить его на дрова.

Здание как метафора государства напоминает о текущей во мне крови нескольких поколений инженеров. Именно инженерское во мне вскипает всякий раз, когда заявляется очередной ниспровергатель с одним-единственным пунктом политической программы – «крушить всё к чёрту, а потом разберёмся».

Любой инженер по натуре склонен мыслить контрреволюционно. Контрреволюционер – это тот, кто решает революционные задачи вместо революционеров и лучше революционеров, не прибегая к революционным средствам. Но думать о целом – значит думать и о том, чем нужно пожертвовать или что нужно убрать ради этой целостности.

Охранитель охраняет всегда: это его работа. Разрушитель всегда разрушает: он не умеет ничего другого. Созидатель же – это всегда creative destructor, способный как строить, так и ломать. Но это последнее умение он применяет при соблюдении двух обязательных условий. Во-первых, разрушать только то, что точно нельзя починить или исправить. И во-вторых, только тогда, когда точно знаешь, что именно ты потом будешь строить на месте разрушаемого.

Настоящим «охранителем» невозможно быть ещё по одной причине – по поколенческой. Правящее поколение – охранители даже тогда, когда пытаются быть революционерами. Для них то, что было – недопустимая катастрофа; они как люди, пережившие войну – и потом положившие жизнь на то, чтобы другой такой войны не было ни в коем случае.

Для нас же ситуация радикального слома – это чуть ли не естественная среда обитания. Нас не пугает угроза «проснуться завтра в другой стране»: мы это уже делали. Но в силу естественных возрастных причин не могли почувствовать шока. К примеру, от того, что вместо главы государства с новым 1992 годом страну поздравил юморист Задорнов.

Бороться за власть vs. быть властью.

Любая ситуация может выглядеть сильно по-другому, если смотреть на неё из логики власти. Разделение на «провластные» и «оппозиционные» силы во многом искусственно; более того, с позиций госуправления его вообще толком не видно. И вот почему.

Если ты спросишь профессионального борца с режимом: в чём, с его точки зрения, состоит основной сюжет российской политики? Скорее всего, он ответит примерно следующее. «Власть душит последние ростки свободы мнений и демократии.  Большинство населения пассивно из-за наличия у режима нефтяных сверхдоходов, на которую она содержит целую армию профессиональных пропагандистов и купленных сторонников, а также контролирует все СМИ, которые непрерывно промывают людям мозги. Эта ситуация позволяет кремлёвской верхушке безнаказанно обогащаться, а вслед за ней и вся остальная бюрократия погрязает в коррупции. И только мы, немногочисленные из оставшихся честных людей, продолжаем бороться за свои права. За это нас не любят: нас арестовывают, наши акции запрещают, нам не дают выступать в СМИ, а вместо этого поливают нас потоками грязи. Но мы не сдаёмся, продолжаем борьбу, выходим на улицы…» и т.д.

Если ты спросишь профессионального активиста тех или иных «провластных» политических сил, ты получишь радикально иную картину. Он скажет:  «Президент, правительство и партия заботятся о народном благе, борются с врагами государства и восстанавливают его после разрухи 90-х; но есть силы, которым это не нравится. В основном это внешние враги нашей страны, кои не хотят, чтобы Россия снова стала сильной, а также разнообразные предатели из числа собственных сограждан. Которые частью из-за политических амбиций, частью из-за комплексов, а частью просто за деньги идут против власти. И потому мы, как честные патриоты, обязаны защитить нашу страну от этих атак.

Если ты тот же вопрос задашь вменяемому госчиновнику, тот скорее всего сообщит по секрету, что в чём-то правы и те, и другие. «С одной стороны, бюрократия действительно погрязла в коррупции, утратила способность нормально общаться с людьми и прикрывает свою некомпетентность замалчиваниями и пропагандой. С другой стороны, оппозиция в основном состоит наполовину из городских сумасшедших, а на другую половину – из отпетых проходимцев. Многие из которых к тому же сами — бывшие сановные казнокрады, просто выпавшие из обоймы и пустившиеся во все тяжкие. Не говоря уже о том, что вся эта братия финансируется в основном кем попало и на абсолютно непрозрачных условиях. И потому, хотя в системе действительно куча проблем, решать их можно только после того, как удастся надёжно гарантировать недопуск во власть всей этой политической помойки. Но с другой стороны, и те, и другие являются в первую очередь гражданами, и я как власть обязан защищать их права и интересы, и в первую очередь не давать им друг друга перегрызть. В общем же для меня нет разницы между сторонниками и противниками «режима»; мне интересно другое: предлагает ли кто-либо из них что-то дельное, или только занимается пустой болтовнёй (коей в равной степени являются как лозунги «долой», так и лозунги «да здравствует»).

Чем выше ты хочешь построить здание, тем глубже должен закладывать фундамент.

Соответственно, чем рискованней и неопределённей проект, тем прочней и надёжней должна быть та система, которая его осуществляет.

В этом — секрет успеха советской инноватики: космоса, атома и т.д. В этом же — залог успеха американской модели развития, которая сложнее: государство (ФРС) — банки — крупные корпорации — венчур.

Главная проблема нашей системы, нашего государства как мотора инноваций не в том, что оно для этого слишком медленное, рыхлое, неорганизованное и слабое — это всё как раз преодолимо. Она в том, что система слишком ненадёжна и непредсказуема. Государство Россия — это сам по себе один очень большой венчурный проект.

Соответственно, любые другие её инновационные проекты, по сравнению с основным проектом под названием «Россия», являются побочными и второстепенными. А следовательно, большинство из них заведомо обречено — просто потому, что через месяц о них забудут, переключив внимание на что-то ещё, столь же сиюминутное.

Ну и строить, получается, надо в первую очередь государство, а не наноприборы.

Именно это смутное ощущение пытаются выразить безъязыкие гуриевы и прочие битюги. Но, запертые в границах своей экономоцентричной догматики, они не в состоянии оформить этот тезис иначе как «обязательным условием модернизации является политическая реформа».

Ну, а под реформой уже понимают исключительно поп-пакет из «уволить Путина, выпустить Ходорковского, разогнать „Единую Россию“, сменить руководство основных телеканалов и объявить новые выборы» — кажется, только на этих условиях они готовы признать Медведева своим президентом.

Но из этих пунктов вообще не строится государство. Нет способа увидеть, как и на каком ходу это приводит к решению задачи повышения прочности системы. Скорее наоборот.

Политреформа? Хорошо, давайте обсуждать по существу её принципы — какими должны стать партии, выборы, парламенты, СМИ и т.д.  Сегодня я не вижу и следов такого обсуждения. Есть только нескончаемый набор тупо повторяемых догматических утверждений, да ещё и в ультимативной форме: «пока не (нужное подставить), говорить не о чем».

Вся эта ситуация, увы, работает на то, что крайне мало — и всё меньше — шансов остаётся на модернизацию «консервативную». И всё больше — на радикальную.

Увидел у Славы про новый проект журнала «Консерватор».

А вот — скриншот с сайта проекта (под катом):

Сегодня понял, что слабое место марксистского понимания истории — линейный, односторонний прогрессизм. Рассматривая соотношение производительных сил и производственных отношений, марксизм предполагает, что первые находятся в непрерывном развитии, а вторые от них всё время отстают и вынуждены догонять. Собственно, революции — это когда совсем уж отстали и догнать без скачка не выходит.

А если предположить, что возможен и обратный процесс — деградация производительных сил? То есть производственные отношения остаются на старом уровне, а вот в технологии и хозяйственном укладе наступает регресс (связанный, например, с дефицитом ресурсов или кризисом системы образования). Знания теряются. Оборудование ветшает, и обновлять его некому, ибо специалисты кончились, спились или уехали. Люди возвращаются к более примитивным, низкопроизводительным формам труда. Дети профессоров и квалифицированных рабочих идут в продавцы и официанты. И т.д., и т.п.

А производственные отношения при этом остаются такими же, как если бы речь всё ещё шла о высокоразвитом обществе.

Понятно, что в этом случае тоже неизбежно наступает политический кризис, но по механике своей обратный «революционной ситуации». Говоря по-ленински, теперь уже «низы не могут, а верхи не хотят» — «реставрационная ситуация», если хотите. В такой ситуации выиграет тот, кто предложит более примитивную, простую форму устройства «производственных отношений».

Скорее всего, эта форма будет закамуфлирована под одну из известных моделей прошлого, т.к. сознание масс всё ещё отчасти исторично (и будет таковым, пока школа как-то действует). Но сам социум уже не «рационалистский», а «мифоинструктированный»: куски и обрывки знаний сплетаются в мозгу с клиповыми, комиксными картниками пропагандистского инфотейнмента (фильм «царь», «адмирал» и т.п.) и квазиязыческими, дорационалистскими, «магическими» представлениями о реальности.

Так что это не настоящая реставрация, а фейк. На выходе получается не возвращение к одной из предыдущих исторических формаций, а закамуфлированное под реставрацию попадание в миф, в «креатив» кого-то из современников (составленный в том числе и из исторических обрывков). «Миром правит текст» — вот так и выглядит этот принцип в практическом преломлении. Текстогенная, порожденная мифом социальная реальность устроена примитивнее, чем предшествовавшая ей рационалистская. Но понять её устройство, тем не менее, сложнее, ибо она внутренне нелогична, нерациональна. Чувственные, витальные, «экзистенциальные» механизмы в ней действуют наравне с логикой, а иногда даже в приоритете по отношению к последней.

Сейчас, поскольку границ нет, а вместо города деревня, внешние силы тебя встречают, даже если ты не выходишь из дома. Ты сидишь у себя в квартире — вместе с тобой глобальный мир. Ты сексом занимаешься — глобальный мир свечку держит; тебе вообще никуда от него е спрятаться и не скрыться — наступил тотальный «Дом-2». Сегодня во взаимоотношениях человека и государства всегда есть кто-то третий, больше нет ситуаций, когда они могут оказаться один на один.

http://edinros.ru/er/text.shtml?10/9672,110051

Как и в какой момент общим местом у группы товарищей стало то, что у Литвинович в её статье пунктами —

1. Россия нуждается в переменах и демократической модернизации.
2. Главная составляющая перемен — политическая реформа.

С чего и кто взял, что проблемы у нас именно в политсистеме, а не где-либо ещё? Как и чем это аргументирует? Кажется, политсистема — это та сфера, где разного рода перемены и так происходят что ни год, причём уже долгое время. Да, у нас в самом деле есть сферы, где ничего не меняется с 80-х (а то и с 50-х), но политсистема — это ведь точно не тот случай.

Как я понимаю их логику (если она вообще у них есть), политические изменения первоочередны потому, что нынешнее состояние системы делает невозможными изменения в какой-либо другой сфере, по факту консервирует ситуацию. Т.е. перед тем — и для того — чтобы менять экономику (или, допустим, коммунальную инфраструктуру) надо сначала поменять начальство и способ его становления таковым. А пока не — ни.

Но ведь (меня тут, возможно, обвинят в марксизме, если не прямо в ленинизме), как раз таки строй, т.е. экономический уклад, порождает адекватную себе политическую структуру, а не наоборот. Т.е. наша политсистема является не более чем проекцией сложившейся экономической модели. И, следовательно, попытка её демонтажа или радикального пересмотра на втором ходу приведёт к восстановлению системы совершенно в таком же виде. А все издержки этой заведомо бесполезной трансформации лягут, понятное дело, на граждан.

И наоборот: вдолгую лишь обновление уклада может привести к качественному изменению политсистемы. И уклад, действительно, нуждается в таких изменениях: проблема не в том даже, что он архаичен, а в том, что он на сегодняшний день по мировым меркам неконкурентоспособен. Но говорить, что для любых изменений уклада необходима в первую очередь политреформа — значит оставлять за властью монополию на субъектность в этом процессе.

То, что сознание борцов-с-режимом тоталитарно и властецентрично, новостью не является — в этом-то как раз любой «ортега» с Мариной близнецы. В их логике, за текущие в подвале трубы, следователя-колодкина и всё-остальное-прочее ответственность несёт именно что «власть». Ибо и трубы, и колодкины суть не более как протуберанцы этого гигантского миллионощупальцевого спрута, никакой собственной от него инаковостью не обладающие. Мыслить зонами ответственности конкретных лиц и/или институтов борцы либо неспособны, либо оно им невыгодно по политическим причинам.

Но факт тот, что никакого пути освобождения от гипноза «абсолютной власти» борцы с оной показать не могут. Ибо сами подвержены ему даже в большей степени, чем лоялисты. Которые часто суть такие же, только в другой модальности — они, напротив, рассматривают «власть» как столь же всевеликий и всепроникающий, но внутренне целостный источник абсолютного добра. Ну или халявы, что для значимой части моих сограждан есть примерно то же самое.

Обманка и забалтывание, о которых много говорят, как раз и состоят в том, чтобы в сотый раз обсуждать прожекты очередной реформы политсистемы. Вместо действительно насущных, куда более актуальных вызовов надвигающегося хозяйственного, управленческого, инфраструктурного и демографического коллапса.

Конспективный набросок главы в книжку о модернизации — «власть в поле доверия»

Драма идеи революционного государства: с одной стороны — креативное ядро, с другой — бремя поддержки институтов и статусопорождающая функция. Вечный баланс ''якобинцев на троне" и почтенных старцев в разнообразных ритуальных собраниях.

Причина в том, что государство не может быть чисто управляющим, оно ещё и ритуальное. Причём ритуальные функции — тоже обязательная часть госуправления. Коммуникативное, сигнальное поле — поле доверия. Власть возникает в поле доверия, доверие же создаётся всегда ритуалами, бессмысленными с рациональной точки зрения (каков, к примеру, рациональный смысл рукопожатия?), но несyщих гигантскую скрытую роль установления взаимопонимания и согласия, необходимую для любых больших дел, в которых участвует много людей, разных и разделённых многими барьерами — географическими, имущественными, возрастными... В каком-то смысле, вся политическая культура — пространство ритуалов.

Например, одна из важнейших госфункций – праздничный календарь. Также государство — это машина по производству общепризнанных социальных статусов — отсюда награды, премии и т.п. Государство как бы задаёт рамку существующей иерархии социальных статусов, или, точнее, правит естественно существующую и возникающую в социуме. Например, параллельную деньгам.
В этом смысле самые ценные госблага — это такие, которые нельзя купить за деньги. А когда за деньги можно купить всё, или когда в деньги всё можно конвертировать — тогда государства нет. Агрегатное состояние гос-ва — твердое; деньги — жидкость, ликвид. Соотв. каркас государства должен быть устойчив к размытию (ликвидации) и коррозии (коррупции).

В дыму множества комментариев к посланию Медведева все яснее проступает центровой вопрос момента. Он звучит так: возможна ли модернизация в условиях демократии? Не вообще, а здесь и сейчас в России. Иначе говоря – пригодна ли наша демократия для решения задач модернизации страны?

Постановка вопроса важна в раскладе. По одну сторону – догматики либерализма, которые прямо увязывают любое развитие не с демократизацией даже, а с самоустранением и самоликвидацией государства.  По их логике в обществе сама собой зарождается и существует свободная энергия, а государство – это такие оковы или путы, которые ее связывают. И, следовательно, дать энергии выход можно только освободив её из тисков государства. И они по-своему правы!

По другую сторону – романтики консерватизма. Эти люди с учебником истории наперевес нам говорят: бросьте, в нашей истории никогда, за всю тысячу лет России, не было ни одной не то что демократической, но даже и просто ненасильственной модернизации. Попытки – бывали, но результат неизменно один – либо сворачивание в застой, либо катастрофа. Более того, говорят они: если и была какая сила в России, ставившая и решавшая задачи модернизации, то это государственная власть. И выбор простой: либо государство, царь — берёт на себя роль модернизационного субъекта, говорит всем: вот наш курс, а кто не с нами, тот против нас; и никакой тебе демократии, союзников два – армия и флот. Либо государство сливается, отдает страну на растерзание либеральной сволочи, которая опять под прогрессивными лозунгами всё разворует, приватизирует и свалит в швейцарию. Третьего не дано. И они, самое смешное, тоже по-своему правы!

Между догматиками и романтиками – политические реалисты, к которым относится и президент Медведев. Они – дети Перестройки, и перед их глазами – ее катастрофический опыт. Особенно заметный, по справедливому замечанию С.Кургиняна, на контрасте с двадцатилетием, прошедшим после событий на Тяньаньмынь в Китае. Логика реалистов: была политическая система, которая, как считалось, априори непригодна к модернизации; то есть даже чтобы ускорить, ее нужно перестроить до полного разрушения. В итоге систему грохнули вместе со страной, понесли колоссальные потери по всем векторам, откатились на мировую периферию, на обломках и из обломков сваяли какую-никакую демократию. И сегодня говорим, что эта демократия опять не годится и её опять надо менять. Но правда в том, что ещё одной смены системы, под любые задачи, Россия просто не выдержит. Если процесс такой смены будет запущен, она просто неизбежно потерпит катастрофу и перестанет существовать.

А значит, у нас нет другого выбора, кроме как адаптировать демократию к модернизационным задачам. Как бы это ни было трудно — что для демократии, что для модернизации.

Быть реалистом, как известно, означает требовать невозможного. Политика же – это наоборот есть искусство возможного. Я вижу здесь треугольник между реальным, невозможным и неизбежным. Единственный шанс избежать неизбежного – это сделать невозможное возможным. Демократическая модернизация — невозможна. Но это такая невозможность, которую нам просто необходимо превратить в реальность. И, я убежден, мы в состоянии это сделать.

Сегодня мы будем проводить тестовую интернет-трансляцию с заседания Форума-2020 на Кремль.тв.

Заседание начнётся в 12-10.

Поскольку трансляция тестовая, доступ парольный.

Желающим получить логин-пароль для участия в тестировании, обращаться ко мне в мыло — chadayev@gmail.com

Наши тезисы к празднику

Гражданская война — конфликт, фронт которого может проходить через каждый дом. Но братоубийство делается возможным из-за иллюзии принадлежности к разным «странам» внутри одной. В гражданской войне, начавшейся в 1917, такими «виртуальными» странами была «тюрьма народов» Россия и большевистская «совдепия». Конфликты 1991—1993 г. также имеют привкус столкновения старого «советского» тела с демократической Россией. Живя в разных «странах», ты вербуешься в их «армии» и после этого стреляешь в тех, кто живет в «другой», «неправильной» стране.

Поэтому основная тема праздника — это единство страны, как единство и преемственность ее истории. «Окончание смуты» должно пониматься как сигнал к завершению всех — «горячих» и «холодных» — гражданских войн в России.

Объединение страны — это объединение всех «стран» и одновременно «сторон», участвующих в гражданском противостоянии. До последнего времени его не происходило. В нынешней России одновременно присутствуют три таких «страны» — Россия царская, советская и новая демократическая; ни одна из них не умеет и не желает признавать существование другой, иначе как в виде врага. Это и есть формула смуты — то, против чего направлено содержание праздника 4 ноября, с требованием взаимного признания этих Россий.

Такое требование, в свою очередь, означает встречное требование к власти — признать существование этих сторон именно как сторон. На самом деле власть не может, да и не имеет права себя жестко идентифицировать ни с одной из них, если хочет претендовать на связывание всех трех, на настоящее народное единство.

Три страны — это одна страна. Стороны гражданской войны воевали за одну Россию, а не за разные. «Других» Россий не бывает — Россия одна.

В связи с ситуацией вокруг Института Философии считаю правильным вынести из-под замка — т.е. по факту впервые опубликовать — рукопись книги, которую мы делали четыре года назад на основе интервью с А.А.Гусейновым, нынешним директором ИФРАН.

Мораль  в пространстве политики

часть 1

часть 2

Главная (для меня) мысль книги:

Политика как публичное пространство начинается там, где кончаются возможности и компетенция морали, если мы понимаем под моралью индивидуально ответственное поведение, направленное на высшее благо.

Там, где индивидуальные усилия требуют сотрудничества с другими, возникает политика. Иными словами, она возникает там, где кончаются возможности морали. Но это не значит, что мораль остается за порогом политики. Мораль подводит к нему, трансформируясь в иное качество, подобно тому, как вода, при том или ином изменении температуры может превращаться в лед или пар. Мораль – это политика индивидуальной жизни, а политика – это мораль коллективной жизни, мораль публичного пространства.

В частной сфере политике нет места, ибо собственную индивидуальную жизнь человек регулирует самостоятельно, без участия сторонних лиц. В свою очередь, политика не нуждается в морали, т.к. она требует чего-то такого, что сверх морали. В ней индивиды вступают в определенные отношения друг с другом и уже не могут самостоятельно нести ответственность за свои действия. В политике возникает коллективная ответственность, потому что само политическое действие является результатом взаимодействия между людьми, его формой.

Здесь я вижу разрыв.

Потому что, если бы руководство ИФРАН действительно следовало собственным философским воззрениям, оно бы поступило ровно так, как советует ему призывающий быть реалистами (!) Боря Межуев. А именно — взяло и перенесло бы философскую деятельность ИФРАНа, всю, какая есть, в кафе «Транзит».

Вот тогда это было бы по-настоящему сильным жестом. Который бы ни у кого не оставил сомнений — да, действительно, в ИФРАНе работают философы. А не чиновники, не рантье от философии, и не любительская труппа, разыгрывающая на потеху скучающей публике мизансцены из фильма «Гараж».

Впрочем, идущая ныне война за философскую недвижимость не вызывает ни малейшего желания в ней участвовать. Это кампания, ведущаяся с ложными целями и во имя ложных ценностей. А главным её результатом оказывается подмена того вопроса, который один только и имеет смысл обсуждать. Это — вопрос о философских основаниях новой России. Той самой России, в которой есть столица Москва, в которой есть улица Волхонка, на которой стоит желтое пятиэтажное здание.

Безотносительно к судьбе этого памятника архитектуры, очевидно одно. Философия больше не может быть обособленным хутором, где идёт какая-то своя, никому, кроме хуторян, не нужная жизнь. Да ещё и оплачиваемая за госсчёт. Это первое.

И второе: место «по умолчанию» в актуальной российской реальности нашим философским институциям никто не гарантировал. Либо они сами его себе найдут — либо перестанут существовать.

По мне, они сегодня и так уже в шаге от того, чтобы превратиться в музей самих себя.

P.S. Относительно вопроса о правах. Насколько я помню, материалы были согласованы с ААГ, и застопорились уже на этапе изд-ва «Европа». Если это не так, и тем более если имело место нарушение договоренностей, готов принести извинения А.А.Гусейнову.

Однако я исходил из того, что у меня под замком в ЖЖ четыре года висел уже согласованный текст. Все имеющие доступ к френд-онли записям могли указать на обратное в  течение этого периода. Значит, налицо либо моя невольная ошибка, либо избирательная амнезия отдельных юзеров.

Сижу, пытаюсь обобщить в тексте свой почти четырехлетний опыт работы в ОПРФ, собираю материал. И вдруг натыкаюсь на свой же старый текст, написанный между вторым и третьим туром украинских президентских выборов-04.

«Гражданское общество» — штука, которая только в розовых утопиях выглядит либеральной и прогрессивной. В действительности оно, как правило, преимущественно консервативно, малоинтеллектуально и нетерпимо, поскольку состоит из массы локальных сообществ, в которых бал правят не продвинутые и космополитичные «люди воздуха», а вполне кондовые «люди земли»: кто хоть раз бывал на мероприятиях вроде «Гражданского форума», меня поймет. Это профсоюзные боссы, «предприниматели»-традиционалисты, попы всех конфессий, бандиты, бонзы землячеств и озабоченные тетеньки по женсоветовской линии.

Собственно, главная, ключевая формула проблем и неуспехов что партийной системы, что гражданского общества — здесь. Слишком сильная медиакратия, доминирование «прямой», эфирной коммуникации, исключающей или нивелирующей комьюнитизацию общества. Главное условие прочности, связности и силы любого сообщества — что партии, что землячества, что секты, что профсоюза — это наличие в его этике запрета на смотрение телевизора. Телевизор атомизирует социум, разрушает сообщества, разгоняет людей по их индивидуальным клетушкам и создаёт из них общность другого рода — демобилизованное большинство.

Любая мобилизация — через уход из телеаудитории. Не зря журналисты центральных кнопок до такой степени на дух не переваривают любые формы политактивизма. Для них что нашист, что маршист — заведомый фрик и придурок, безотносительно к флагам, под которыми он ходит. Но было бы ошибкой сводить медиатизацию к атомизации. Нет, медиа создают свою собственную общность, иначе организованную и устроенную, иноприродную традиционным формам социальности. И сами эти типы связности находятся в жестокой конкуренции друг с другом. Скажем, на последних американских выборах победу праздновала именно медиакратия, а комьюнити просели — понятно, какую роль сыграл тут кризис.

Кстати, партийная система наша худо-бедно выкарабкивается из ловушки медиакратии. Партии строят собственные интра-коммуникации, нагуливают актив, пробуют силы на локальных площадках, иногда довольно успешно. То, что они так провалились этот раз в Москве (все, включая ЕР!) — лишь свидетельство того, что Москва сегодняшняя есть город мигрантов и эмигрантов, внешних и внутренних, наиболее атомизированный и разрушенный социум в стране, наиболее отсталый в смысле своей структуризации.

А вот гражданское общество — в плачевном состоянии. Примерно в такой же дыре, в какой находилась партсистема к концу 90-х. Все те же симптомы — слабость организаций, доминирование медиазвёзд-одиночек с липовыми брендами, многообразие организационных форм при недееспособности большинства из них, ведущиеся всеми без исключения непрерывные поиски денег и эфирных площадок вместо содержательной работы «внутри» своей сферы.

Вялая и бессильная Общественная Палата, члены которой — непонятно зачем нужная массовка, пленарные заседания — тоскливая нудятина и полный ноль в плане каких бы то ни было решений, а порождаемые ею документы чаще всего заслуженно игнорируются всеми ветвями власти, а равно и медиа. Аппарат же ОПРФ пребывает в искренней уверенности, что работают тут только они. Тогда как «членопалы», дескать, только таблом торгуют, и то крайне неумело; и в общем-то легче было бы вообще без оных.

Помнит ли кто-нибудь, о чём был хоть один из ежегодных докладов Общественной Палаты? А ведь это её главный годовой документ, про него в законе о палате много всяких слов написано. Можно почитать на сайте; как правило, куча общих слов и ни одной внятной мысли. К слову: в прошлом году я как-то пытался против сложившейся традиции вякнуть, что по-хорошему осевой темой доклада-08 надо делать социальные последствия кризиса и антикризисные предложения российских НКО. На меня посмотрели как на идиота, пожали плечами и сделали всё как всегда — про очередные успехи в развитии гражданского общества в России.

Где была ОПРФ, когда начала разворачиваться пикалёвская история? А ведь это её прямая тема; комиссия есть профильная, Шохин, Юргенс, Шмаков, Потанин, прочие всякие люди по теме. А в итоге туда поехал совсем другой общественник, чтоб ручку вернуть. Я смотрел сие по ящику и думал — может, этих всех выгнать оттуда и назначить одного ВВ по совместительству? Ну или Игорь Иваныча пусть бы делегировал, одного, либо другого, а лучше обоих. Они, конечно, мало похожи на гражданское общество, спору нет, зато с его задачами справляются куда лучше номинированных членопалов.

Тьфу, сбился на палатские итоги. Не о том хотел сказать. А о том, что единственный путь гражданское общество развивать — это строить и укреплять сами НКО, так же как единственный путь развивать политсистему — это строить и укреплять сами партии. А пытаться рассчитывать на благотворное воздействие снаружи, либерализацию правил и прочую «оттепель» — получится на выходе муляж, фикция и спектакль для телекартинки. Каким, собственно, и была российская «демократия» 90-х — много более пустая и фальшивая, чем всё, что мы имеем теперь, но с куда более убедительным, чем в наше время, телеобразом. Послевкусием коего торгуют теперь на вынос борцы за нашу и вашу свободу.

27.10.2003.

Один из представителей «староельцинцев», активный в публичном пространстве советник Александра Волошина Глеб Павловский, резко осудил арест Ходорковского. (ссылка)

27.10.2009.

Павловский резко осудил бестактную выходку Маши Сергеевой. (...) Павловский сказал, что к нему так обращаться не мог бы и президент («подниметесь ко мне в кабинет»). (ссылка)

Так уж случилось, что из всех из них — Ильенков, Зиновьев, Мамардашвили, Щедровицкий, Батищев, Пятигорский — лично познакомиться мне довелось только с Пятигорским. Ох, не забуду я эту сцену.

«Запомните, молодой человек: ничего не имеет смысла!»
«И что, Вас это устраивает?»
«Знаете, я всегда был бунтарём. Поэтому — нет, не устраивает.»
«Вы не поверите, но меня тоже».
«Да? А чем Вы занимаетесь?»
«Книжки пишу. Про идеологию Путина, например».
«А у Путина есть идеология?»
«Теперь есть».
«Но ведь это же значит, что Вам придется за все отвечать?!»
«Да, придётся».
«Так какой же в этом смысл?»
«Вы же сказали сейчас, что ничего не имеет смысла. И Вас, как и меня, это не устраивает. Я хочу, чтобы смысл был».

Собственно, только после этого мы друг другу представились по именам. Потом, в 2007-м он, случившись в Москве в сентябре, даже на ДР ко мне в Гнездо приходил, и в Лондон к себе звал в гости. Съезжу ещё; для таких, как он, остановка биологической жизни — вообще ни разу не смерть.

В 2006-м в Люксембурге Пятигорский говорил мне, что я когда-нибудь обязательно должен написать книгу о Сталине. И что это единственная по-настоящему интересная и современная тема.

Это в деревне Шенген на Люксембуржщине, на крылечке того самого шато, где были подписаны «одноименные» соглашения.

И ещё одна вещь, которую я от него там же услышал. Он рассказывал, как стал философом. «Когда мне было пятнадцать лет, мой старший товарищ по двору сказал мне: „Запомни, Саня, раз и навсегда: ебаться надо не хуем, а всем собой“. А сейчас я говорю, что и мыслить надо тоже обязательно всем собой, и никак иначе».

В общем, сейчас таких уже не делают. Вообще нигде. Я уж не говорю, что «всем собой» действовать никто даже и не пытается. А надо — всем собой. И никак иначе.

Когда Подрабинекъ шелъ дорогою, малыя нашисты выбъжали изъ города, и смъялись надъ нимъ, и говорили ему: иди уродецъ, иди уродецъ. Онъ оглянулся назадъ и, увидя ихъ, проклялъ ихъ именемъ ак.Сахарова. И вышли двъ правозащитницы изъ лъсу, и разтерзали изъ нихъ сорокъ два комиссара.

4 книга Царств, 3:23

И всё же: есть ли у сегодняшней России какие-либо шансы на «мягкий», бескатастрофный сценарий модернизации – экономической, технологической, культурной?

Традиционная претензия к нынешней российской власти – что при ней плохо работают так называемые «лифты вертикальной мобильности», т.е. те социальные механизмы, которые обеспечивают приток свежих кадров на вершину социальной иерархии. Увы, большинство крикунов, требующих немедленной «ротации элит», «смены панелей», «кадровых обновлений» и т.п., главного, как правило, не договаривают. Реальный драматизм тезиса о кадровой революции состоит в том, что лифты вертикальной мобильности нормально работают только в том случае, если они работают в обе стороны – как «вверх», так и «вниз». Иными словами, для того, чтобы открыть «сто тысяч новых вакансий», нужно, чтобы начали работать механизмы освобождения занимаемых должностей. Как мягкие – в виде перевода отставников в состав экспертных структур, в кадровый резерв власти и просто на почётные синекуры, так и жёсткие – в виде перемещения с «тёплых» мест на «прохладные». В сегодняшних условиях, когда коррупционные склейки – это и не склейки уже, а единые административно-хозяйственные комплексы с прямой и быстрой конвертацией власти в деньги и денег во власть, это означает практически невозможность «мягкой» ротации кадров – даже почётно-пенсионные синекуры имеют тенденцию к превращению в клановые сообщества.

В этом смысле преимущество «жёсткого сценария» — в том, что при нём процесс обновления кадров устроен не в пример более просто. Не нужно задумываться о том, куда девать тех, кто смещается с высоких позиций,  и как они будут использовать свои знания и связи в качестве отставленных и обиженных. Их можно  либо расстрелять, либо посадить, либо, на худой конец, отправить на картошку. И ни у кого не возникнет по этому поводу вопросов – поскольку у любого, кто решится их задать, появится шанс повторить ту же траекторию.

Я – последовательный сторонник «мягкого» сценария. Но именно поэтому я считаю необходимым делать его более надёжным и гарантированным, чем жёсткий.

В пользу жёстких сценариев всегда говорит прочность инструментов. Мягкий же сценарий должен проводитьcя в жизнь более твёрдой рyкой, чем жёсткий. Он меньше допускает слабости, он оставляет куда меньше пространства для сомнений и колебаний, и не оставляет вовсе для метаний и непоследовательности.

Кроме того, мягкий сценарий – это целый ряд дополнительных условий, требующих отдельной работы по его обеспечению. Например, мягкий вариант требует гарантий, что в ближайшие 20 лет не случится масштабная война, в которую мы окажемся втянуты. А следовательно, дополнительные усилия по поддержанию международного мира тоже должны быть естественной частью любого ''мягкого" варианта.

Любое промедление всегда увеличивает шансы жёстких сценариев; любая потеря или ослабление контроля компенсируется ростом жестокости. Я с симпатией отношусь к умеренным и вменяемым политикам 1917 года, и с недоверием отношусь к фанатикам типа Ленина, но я не хочу разделить судьбу этих умеренных, уступив cтрану какому-нибудь «ильичу» с броневика. И это — предельная рамка любой умеренности. Надо учитывать опыт поражений, но нельзя повторять, воспроизводить снова пораженческую логику.

Установка на минимизацию насилия – но не в ущерб задачам! «Жалеть — значит не жалеть!» — принцип генерала Панфилова. Идея минимизации насилия означает, что там, где его возможно НЕ применять, его НЕЛЬЗЯ применять. Но это значит также и то, что там, где его НЕвозможно НЕ применять, применять его необходимо; и любой отказ от этого принципа означает передачу власти в руки какого-то другого субъекта.  Который, естественно, самой логикой маятника инферно обречён на бОльшую жестокость и бОльшее насилие, чем предшественник.

Причина этого – в том, что политические задачи, будучи поставлены и приняты всеми, дальше начинают жить в своей логике, и может оказаться, что эта логика перемалывает или отменяет их постановщиков.